Флоровский Г. Вселенское предание и славянская идея.

book_min

Автор: Георгий Флоровский, прот.

Название: Вселенское предание и славянская идея.

Файл:  htm

Размер: 21,2 Кb

 

И не думайте говорить в себе: Отец наш — Авраам; ибо говорю вам,
что Бог может из камней сих воздвигнуть детей Аврааму.  Мф. 3, 9.

В своих замечательных “Историко-философских чтениях” Гегель с большим подъемом говорил о рождении философии из народного духа. “Философия вообще” есть призрачное ens Imaginationis. В своем историческом существовании философская жизнь связана лишь с немногими народами и только с некоторыми эпохами. Есть как бы свои сроки и места для философских рождений и вспышек духа. Но при этом не просто наступает время “философствовать вообще”: нет, у определенного народа возникает определенная философия. В ней раскрывается его дух, его жизнь, его идея. В процессе органического роста дозревает народная жизнь до философской рефлексии. В муках и сомнении преодолевает созревающая мысль безразличный покой “естественного существования” и вступает в мир “понимания”. Так начинается философская жизнь у каждого народа. — Такое распадение “внутреннего стремления” с “внешнею действительностью”, с “субстанциональным образом существования” переживало русское общественное сознание на рубеже двадцатых и тридцатых годов прошлого века, почти сто лет тому назад.

Эти десятилетия справедливо были названы “замечательными”. “Люди тридцатых годов” резко и заметно отличаются и от своих отцов, и даже от своих старших братьев всем существом своего умственного и нравственного склада, темпом и стилем своей внутренней жизни. Они точно охвачены какою-то горячкой, тревожным беспокойством, каким-то священным платоническим “безумием”, восторгом и возбуждением. В их душевной жизни господствуют героические аффекты, восторженно-ликующие или безотрадно-скорбные, — но всегда неистовые и неукротимые. Это, подлинно, — “ледоход русской жизни”. “Люди тридцатых жуткой. Они словно больны внутренним раздвоением, лермонтовской грустью и “рефлексией”. И это щемящее переживание разрешается то бескрылым влечением к духовной цельности, тягою к природе, культом патриархального быта, то грустными воспоминаниями о героических этапах невозвратимого прошлого. “Болезнь напряженности нравственной распространялась, как зараза”, — выразился об этом времени впоследствии Ап. Григорьев. “Паника усиливается в мысли”. Это была эпоха “пробуждающегося сознания”, выходящего из привычной спаянности с бытом. В новом поколении, по выражению Герцена, “ошеломленная Россия приходила в себя”. Отсюда такая боль, такое томление, и вместе с тем такая радость жизни, такое умиление. Нет, это не была расплывчатая, романтическая Sehnsucht [1]. Это была предметная тоска. “Тридцатые годы”, верно заметил Достоевский, это — эпоха, “впервые сознательно на себя взглянувшая”, когда “чуть не впервые начинается наше томительное сознание и наше томительное недоумение, вследствие этого сознания, при взгляде кругом”.




 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.